Электронный фонд Президентской библиотеки – о первой главе «Евгения Онегина» устами Николая I, Бенкендорфа, Булгарина

В 190-ю годовщину со дня выхода в свет первой главы «Евгения Онегина» (27 февраля 1825 года) Президентская библиотека даёт возможность взглянуть на это событие при помощи своего уникального контента. Он позволяет проанализировать не только течение литературного процесса в России, но и актуальную во все времена тему «поэт и власть».

В 1826 году, после коронации, император Николай I вызвал Пушкина в Москву из Михайловского заточения. Тотчас по прибытии в столицу поэт имел счастье быть представленным государю. В доступной на портале Президентской библиотеки электронной копии книги 1903 года «Выписки из писем графа Александра Христофоровича Бенкендорфа к императору Николаю I-му о Пушкине» читаем: «Л. Н. Майков в своей статье «Пушкин в изображении барона М. А. Корфа» приводит следующее место из записок Корфа: «Я имел раз счастие обедать у Государя. За столом речь зашла о Лицее и оттуда – о Пушкине».

«Я впервые увидел Пушкина, – рассказывал нам Государь, – после коронации в Москве, когда его привезли ко мне из его заточения, совсем больного и в ранах…  «Что бы вы сделали, если бы 14 декабря были в Петербурге?» – спросил я его между прочим. «Был бы в рядах мятежников», – отвечал он, не запинаясь. Когда потом я спрашивал его: переменился ли его образ мыслей, он очень долго колебался и только после длинного молчания протянул мне руку с обещанием сделаться иным».

«Иным» поэт так и не стал, хотя его отношения с царём развивались по экспоненте, и их без преувеличения можно назвать благородным товариществом, переходящим в откровенное заступничество со стороны царя.

Из записки 1826 года Николая I Главному начальнику III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии Бенкендорфу, ставшему посредником между царём и поэтом: «Я очарован письмом Пушкина, и мне очень любопытно прочесть его сочинение». Ниже – собственноручная записка Николая без даты, карандашом: «Я забыл вам сказать, любезный друг, что в сегодняшнем номере «Пчелы» находится опять несправедливейшая и пошлейшая статья, направленная против Пушкина; к этой статье наверное будет продолжение: поэтому предлагаю вам призвать Булгарина и запретить ему отныне печатать какие бы то ни было критики на литературные произведения; и если возможно, запретите его журнал».

Что же так рассердило государя в оценке Булгариным первой главы «Евгения Онегина», которой зачитывались две столицы?

«В первой главе мы видели Онегина в Петербурге, знали его как молодого повесу, гоняющегося за ложными наслаждениями подобно заблудшему путнику, гоняющемуся за летучими огнями во мраке», – писал Фаддей Булгарин по выходу в свет «энциклопедии русской жизни», как называли роман в стихах современники. После публикации второй главы автор исходил иронией на страницах своего журнала «Пчела»: «В пустыне нашей поэзии появился опять Онегин, бледный, слабый… сердцу больно, когда взглянешь на эту бесцветную картину! Все описания так ничтожны, что нам верить не хочется, чтоб можно было печатать такие мелочи! Разумеется, автор часто говорит о себе, о своей скуке, томленье, о своей мёртвой душе. Великий Байрон уж так утомил нас всеми этими выходками, что мы сами чувствуем невольное томленье, слыша беспрестанное повторение одного и того же».  

Неизвестно, как далеко зашёл бы личный спор двух талантливых и очень амбициозных людей, один из которых поднял на космическую высоту русскую поэзию, а другой стал родоначальником того, чего нет ни в одной стране мира, – «толстых» литературных журналов. Острые пародии Пушкина могли бы привести обоих к дуэльному барьеру. Однако покровительство государя разрядило сложившуюся ситуацию. В самый короткий срок глава III отделения Бенкендорф докладывал императору в записке без даты: 

«Приказания Вашего величества исполнены: Булгарин не будет продолжать свою критику на Онегина. Я прочел её, государь, и должен сознаться, что ничего личного против Пушкина не нашёл. Перо Булгарина, всегда преданное власти, сокрушается над тем, что путешествие за Кавказскими горами и великие события, обессмертившие последние года, не придали лучшего полёта гению Пушкина».

Вольный гений Пушкина не желал признавать каких-либо рамок и ограничений. И замечаний вроде того, которое менторски высказал поэту на бумаге Бенкендорф, оно процитировано в книге «Выписки из писем графа Александра Христофоровича Бенкендорфа к императору Николаю I-му о Пушкине»: «Государь Император заметить изволил, что вы находились на бале у французского посла во фраке, между тем как все прочие, приглашенные в сие общество, были в мундирах. Как всему дворянскому сословию присвоен мундир тех губерний, в коих они имеют поместья, откуда родом, то Его Величество полагает изволить приличнее русскому дворянству являться в сем наряде в подобные собрания».

Камер-юнкерский мундир решительно был узок поэту. Желая приготовить к мысли об отставке свою жену, Пушкин писал ей 15 мая 1834 года: «Дай Бог тебя мне увидеть здоровою, детей целых и живых! Да плюнуть на Петербург, да подать в отставку, да удрать в Болдино, да жить барином! Неприятна зависимость; особенно, когда лет двадцать человек был независим».

И позже написал ей же: «Опала легче презрения».

По мере выхода последующих глав «Евгения Онегина» авторитет Пушкина как первого поэта России возрастал – изначально это произведение печаталось выпусками, содержащими каждый одну главу (так называемое «поглавное издание»). Впервые все главы вместе были напечатаны в 1833 году.

«Исчерпать онегинский текст невозможно, – напишет позже литературовед и культуролог Юрий Лотман. – Сколь подробно ни останавливались бы мы на политических намёках, многозначительных умолчаниях, бытовых реалиях или литературных ассоциациях, комментирование которых проясняет различные стороны смысла пушкинских строк, всегда остаётся место для новых вопросов и для поисков ответов на них».